Вкусная литература: Эдгар Аллан По (19 января 1809, Бостон, США — 7 октября 1849, Балтимор, США)

 

Эдгар Аллан По (19 января 1809, Бостон, США — 7 октября 1849, Балтимор, США) — американский писатель, поэт, эссеист, литературный критик и редактор, представитель американского романтизма. Создатель формы классического детектива и жанра психологической прозы.

Эдгар По родился 19 января 1809 года в Бостоне, в семье актёров Элизабет Арнольд По и Дэвида По-младшего. Элизабет По родилась в Великобритании. В начале 1796 года она вместе с матерью, также актрисой, перебралась в США, где с самых ранних лет начала выступать на сцене. Отец По родился в Ирландии, в семье Дэвида По-старшего, который эмигрировал в Америку вместе с сыном. Дед Эдгара По имел звание майора, активно поддерживал революционное движение в США и был непосредственным участником Войны за независимость. Дэвид По-младший должен был стать юристом, но вопреки воле отца выбрал профессию актёра.
Эдгар был средним ребёнком в семье, у него были старший брат Уильям Генри Леонард (1807—1831) и младшая сестра Розали (1810—1874). Жизнь гастролирующих актёров предполагала постоянные переезды, которые были трудно осуществимы с ребёнком на руках, поэтому маленького Эдгара временно оставили у деда в Балтиморе. Там он провёл первые несколько месяцев своей жизни. Через год после рождения Эдгара отец покинул семью. О его дальнейшей судьбе доподлинно ничего не известно

Приёмная семья Эдгара По относилась к числу состоятельных и уважаемых людей в Ричмонде. Джон Аллан был совладельцем компании, которая занималась торговлей табаком, хлопком и другими товарами. Детей у Алланов не было, поэтому мальчик был легко и с радостью принят в семью. Эдгар По рос в атмосфере благосостояния, ему покупали одежду, игрушки, книги, с ним занималась дипломированная учительница на дому

По всегда был моим литературным возлюбленным, даже в юном возрасте. Я помню, как в детстве читала его рассказы часто и одновременно пугалась и восхищалась. Он до смерти меня пугал, но я всё равно читала его рассказы.

Вернёмся к рассказам Эдгара. По всегда занимал особое место в моём сердце. Его мрачный, драматичный, романтичный, готический стиль всегда находил отклик. Его чрезмерно пафосный стиль письма, особенно в таких стихотворениях, как «Аннабель Ли» или, конечно же, «Ворон», а также в двух моих самых любимых рассказах — «Бочонок амонтильядо» и «Колодец и маятник», — казалось, всегда указывал на тот теневой мир за завесой, разделяющей нас в этом мире. И, конечно же, как можно забыть классические экранизации произведений По с Винсентом Прайсом?

«Колодец и маятник» rusneb.ru/catalog/00... всегда казался мне самым жутким в том смысле, что я действительно представляла себе ужасную судьбу рассказчика. Я имею в виду, что может быть хуже, чем оказаться в ловушке инквизиции в колодце, в полумраке, без еды, а потом тебя дразнят мясом и питьём, прежде чем ты попадаешь в этот инструмент пыток, предназначенный не только для того, чтобы разрубить тебя пополам, но и для того, чтобы ты мог наблюдать, как он опускается на тебя, дюйм за ужасающим дюймом? Именно эта способность вызывать у вас чувство неловкости и страха, как в другом рассказе «Бочонок амонтильядо», делает его гением тёмной стороны.

Поскольку в рассказах «Колодец и маятник» и «Бочонок амонтильядо» упоминаются испанские блюда, я решила воссоздать эпизод из первого рассказа, в котором рассказчик находит стол с мясом, что приводит его к ещё более пугающему открытию. Это натолкнуло меня на мысль приготовить медальоны из свиной вырезки с испанскими специями в грибном креме и — вы угадали — в соусе из хереса «Амонтильядо»!

«К своему ужасу, я увидел, что кувшин убрали. Я говорю «к своему ужасу», потому что меня мучила невыносимая жажда. Казалось, мои преследователи хотели вызвать у меня эту жажду, потому что на блюде лежало остро приправленное мясо».

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 1 свиная вырезка весом 1 фунт, нарезанная медальонами толщиной 1 дюйм
• 2 столовые ложки кукурузного крахмала, измельченные
• 1 столовая ложка оливкового масла
• 1 столовая ложка сливочного масла
• 2 чашки нарезанных грибов любого сорта
• 1 лук-шалот, нарезанный мелкими кубиками
• 2 зубчика чеснока, измельченных на мелкой терке
• по 1 чайной ложке сушеного шалфея, сушеной петрушки и сушеного тимьяна
• Столовая ложка испанской копченой паприки или пиментона
• 1/2 чашки хереса амонтильядо
• 1/2 чашки из куриного или говяжьего бульона
• 2 столовые ложки дижонской горчицы
• 1/2 стакана жирных сливок

СПОСОБ
Слегка прижмите медальоны плоской стороной ножа. Слегка обваляйте каждый медальон в 1 столовой ложке кукурузного крахмала с обеих сторон и стряхните излишки.
Медленно разогрейте оливковое и сливочное масло в большой сковороде. Аккуратно обжарьте 4–5 медальонов за раз, примерно по 3 минуты с каждой стороны. Поскольку медальоны тонкие, они быстро готовятся, поэтому следите за ними и переворачивайте, когда они подрумянятся. Выложите на блюдо

В соке, оставшемся на сковороде, обжарьте лук-шалот и чеснок. Честно говоря, я не знаю, что бы мы делали без этих незаменимых продуктов))). Не думаю, что я когда-либо готовила пикантное блюдо без одного или обоих этих ароматных ингредиентов. Поистине дар Божий (вы сможете заменить эти ингредиенты, я верю в вас)))

Добавьте нарезанные грибы, три вида сушёных трав, копчёную паприку/пиментон и немного амонтильядо, совсем чуть-чуть, чтобы блюдо оставалось сочным. Перемешайте и готовьте ещё 5 минут.
В миске для смешивания взбейте венчиком оставшуюся столовую ложку кукурузного крахмала, оставшийся херес, куриный бульон и дижонскую горчицу. Добавьте к овощам на сковороде и тушите ещё около 5 минут.
Добавьте свиные медальоны, затем медленно влейте жирные сливки, перемешайте, накройте крышкой и тушите на медленном огне 20–25 минут. Несколько раз проверьте, не свернулись ли сливки и не подгорели ли они. О, этот божественный аромат!
Пока блюдо готовится, вы можете приготовить любой гарнир по своему вкусу. Я люблю стручковую фасоль и помню «хабичуэлас», которые я ела в Испании. Я приготовила блюдо в испанском стиле: стручковую фасоль, медленно тушенную с луком, чесноком, помидорами, солью, оливковым маслом (лучше испанским))), анчоусной пастой и миндальными хлопьями, к свиным медальонам с испанскими специями. Вкусно и по-испански ароматно.

Но, конечно, если никто из вас не ждёт испанскую инквизицию.

Наполненный смесью сливок и янтаря
Я снова осушу этот бокал.
Такие веселые видения проносятся
По закоулкам моего мозга –
Самые причудливые мысли - самые причудливые фантазии
Оживают и исчезают;
Кого волнует, как движется время?
Сегодня я буду пить эль.
Эдгар Аллан По.

«Ворон» (англ. The Raven) — самое известное стихотворение Эдгара Аллана По, впервые опубликованное 29 января 1845 года в нью-йоркской ежедневной газете «Evening Mirror».
Автор Эдгар По, 1894 г. (перевод Константина Бальмонта)

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».
Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья…
И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней —
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, —
О светиле прежних дней.
И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —
Гость стучится в дверь ко мне».
«Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
Я не слышал…» — тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма — и больше ничего.
Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, —
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —
Эхо, больше ничего.
Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, —
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это — ветер, — усмирю я трепет сердца моего, —
Ветер — больше ничего».
Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел — и сел над ней.
От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, —
Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
Молвил Ворон: «Никогда».
Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда —
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: «Никогда».
И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, —
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда».
Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
«Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда».
Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
Страшным криком: «Никогда».
Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.
Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, —
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, —
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, —
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».
«Ты пророк, — вскричал я, — вещий! «Птица ты — иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, —
Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет — никогда!