Максим Горький был вегетарианцем. В России идею отказа от мяса популяризировал в 1880-х годах Лев Толстой: вегетарианство граф считал важным этапом нравственной жизни.
По воспоминаниям современников, Горький на протяжении всей жизни предпочитал самые простые блюда — супы, каши. Друг писателя, знаменитый оперный певец Федор Шаляпин, любимым блюдом Горького называл квашеную капусту с яблоками. Впрочем, литератор ценил не только капусту, но и другие соленые овощи, которых ему особенно не хватало в Италии.
Очень много работаю, и письма писать мне некогда. Это письмо пишу в расчете, что ты заплатишь за него огурцами. Солеными. А? Не забудь, что в марте я именинник, а именинникам всегда дарят грибы, но — маринованные и белые, а не дрянь какую-нибудь. Рыбные консервы тоже дарят.
Из письма Екатерине Пешковой, 20 января 1928 года, Сорренто
Неравнодушен литератор был и к сладкому, особенно к блинам. В расстройстве он писал из Мануйловки: «А вчера меня оставили без сладкого за то, что у меня строптивый характер. На третье был «кабачек», как нежно говорит Орл[овская], а я в этих случаях ем блины. Но вчера мне оных не дали. Каково? И я долго плакал от обиды».
Были у Горького и повседневные ритуалы. Внучка писателя Дарья Пешкова вспоминала, что дедушка ежедневно с утра выпивал два сырых яйца, затем чашку черного кофе — и только после этого приступал к работе. В это время беспокоить писателя строго воспрещалось.
По вечерам Горький любил поставить самовар, для которого по возможности сам собирал шишки. Чаепитие было вдвойне приятнее в хорошей компании. Писательнице Ольге Форш Горький писал из Сорренто:
“Самовар у Вас — есть? Я — чтобы посидеть с Вами у самовара, часов пять. Вьюга свистит за окном, хулиганьи шансонетки поют, а мы с Вами враждебно чай пьем и — Вы меня, а я Вас — ругаем. Упоительно!
Обожал Горький грибы в любом виде.
“Мне подари грибов: белых, маринованных по-христиански и небольшого роста, рыжиков соленых, груздей тоже и огурцов. Клянусь — я заслужил это!
Из письма Екатерине Пешковой, 11 февраля 1928 года, Сорренто
А еще больше любил их собирать. Когда Горький вернулся в СССР из Италии, то проводил много времени на даче в подмосковных Горках, и в этом занятии ему активно помогали внучки. Старшая, Марфа, рассказывала в одном из интервью:
Но обычно к тому времени, когда он выходил из дома, все грибы уже были собраны. И мы с Дарьей придумали такую штуку — заранее собирали грибы рано утром и потом, зная, что дедушка вот-вот соберется пойти за грибами, мы быстренько их рассаживали по ходу его обычного следования. А потом выходили вместе с ним и так, между прочим, говорили: «Вот, надо бы туда вот посмотреть. Надо бы сюда посмотреть». Понятно, что дедушка наш обман быстро понял: грибы-то неглубоко сидели, — но виду не подавал.
Младшая внучка Дарья, в свою очередь, вспоминала, что культа еды в доме никогда не было — напротив, Горький в этом отношении был очень строг:
Каждый день на завтрак нам давали творог или манную кашу. Я эту еду видеть уже не могла! Стала творог и манку выбрасывать в камин. Мне было тогда пять лет. Взрослые полагали, что ребенок все съедал. Но однажды разразился скандал. В камине завелись… мыши! Началась паника страшная. В чем дело, догадался дедушка. В дверную щель он подсмотрел, как я выбрасываю еду, открыл дверь, схватил меня за шкирку и громко стал отчитывать: «Как тебе не стыдно? Дети у нас в России голодают, а ты такое делаешь!»
Крепкий алкоголь Горький употреблял умеренно. «Здоров я — совершенно. Ежедневно малыми количествами пью водку, и очень она мне помогает», — писал он Сергею Елпатьевскому в 1898 году.
Хотя порой с ним случались казусы:
…пиан бысть вчера, как Глеб Успенский, и глава моя сегодня хуже, чем когда-либо. Отчего был пиан? От горя, но преимущественно от водки, смешанной с пивом и вином.
Из письма Борису Беру, 2 августа 1893 года, Нижний Новгород
И если художник должен быть голодным, то писателю, напротив, хорошо питаться жизненно необходимо — по крайней мере, Горький считал именно так.
Описываю похождения мои усердно и обдумываю некие крупные произведения, кои должны, во-1-х — дать мне возможность кушать пищу вкусную и питательную, во-2-х — позволить мне купить брюки и, в-3-х — привлечь внимание публики к некоторым явлениям русской жизни — извините за выражение!
Из письма Борису Беру, 4 июня 1893 года, Нижний Новгород
Сытный праздничный обед. Максим Горький «Дело Артамоновых»
В Николин день Артамонов устроил для рабочих сытный, праздничный обед с водкой, брагой. Столы были накрыты на дворе, бабы украсили его ветками елей, берёз, пучками первых цветов весны и сами нарядились пёстро, как цветы.
Хозяин с семьёй и немногими гостями сидел за столом среди старых ткачей, солоно шутил с дерзкими на язык шпульницами, много пил, искусно подзадоривал людей к веселью и, распахивая рукою поседевшую бороду, кричал возбуждённо:
— Эх, ребята! Али не живём?
Им, его повадкой любовались, он чувствовал это и ещё более пьянел от радости быть таким, каков есть. Он сиял и сверкал, как этот весенний, солнечный день, как вся земля, нарядно одетая юной зеленью трав и листьев, дымившаяся запахом берёз и молодых сосен, поднявших в голубое небо свои золотистые свечи, — весна в этом году была ранняя и жаркая, уже расцветала черёмуха и сирень. Всё было празднично, всё ликовало; даже люди в этот день тоже как будто расцвели всем лучшим, что было в них.
Древний ткач Борис Морозов, маленький, хилый старичок, с восковым личиком, уютно спрятанным в седой, позеленевшей бороде, белый весь и вымытый, как покойник, встал, опираясь о плечо старшего сына, мужика лет шестидесяти, и люто кричал, размахивая костяной, без мяса, рукою:
— Глядите, — девяносто лет мне, девяносто с лишком, нате-ко! Солдат, Пугача бил, сам бунтовал в Москве, в чумной год, да-а! Бонапарта бил…
— А ласкал кого? — кричал Артамонов в ухо ему, — ткач был глух.
— Двух жён, кроме прочих. Гляди: семь парней, две дочери, девятнадцать внучат, пятеро правнуков, — эко наткал! Вон они, все у тебя живут, вона — сидят…
— Давай ещё! — кричал Илья.
— Будут. Трёх царей да царицу пережил — нате-ко! У скольких хозяев жил, все примёрли, а я — жив! Вёрсты полотен наткал. Ты, Илья Васильев, настоящий, тебе долго жить. Ты — хозяин, ты дело любишь, и оно тебя. Людей не обижаешь. Ты — нашего дерева сук, — катай! Тебе удача — законная жена, а не любовница: побаловала да и нет её! Катай во всю силу. Будь здоров, брат, вот что! Будь здоров, говорю…
Артамонов схватил его на руки, приподнял, поцеловал, растроганно крича:
— Спасибо, робёнок! Я тебя управляющим сделаю…
Люди орали, хохотали, а старый, пьяненький ткач, высоко поднятый над ними, потрясал в воздухе руками скелета и хихикал визгливо:
— У него — всё по-своему, всё не так…
Ульяна Баймакова, не стыдясь, вытирала со щёк слёзы умиления.
— Сколько радости, — сказала ей дочь, она, сморкаясь, ответила:
— Такой уж человек, на радость и создан господом…
— Учись, ребята, как надо с людями жить, — кричал Артамонов детям. — Гляди, Петруха!
После обеда, убрав столы, бабы завели песни, мужики стали пробовать силу, тянулись на палке, боролись. Артамонов, всюду поспевая, плясал, боролся; пировали до рассвета. А с первым лучом солнца человек семьдесят рабочих во главе с хозяином шумной ватагой пошли, как на разбой, на Оку, с песнями, с посвистом, хмельные, неся на плечах толстые катки, дубовые рычаги, верёвки. За ними ковылял по песку старенький ткач и бормотал Никите:
— Он своего добьётся! Он? Я зна-аю…
Комментариев нет:
Отправить комментарий